Трамп-II и нормализация хищнической эксплуатации ресурсов

ЛОРАН ДЕЛЬКУР (Contretemps, 6 марта 2026 г.)

Второй срок Трампа закрепил переход от «зелёного нового курса» к «коричневому новому курсу», превратив добычу ресурсов в принцип управления и центральный рычаг геополитического господства. Расширение добычи ископаемого топлива, контроль над критически важными полезными ископаемыми, принудительная дипломатия и милитаризация поставок соединились в нём в ущерб местным суверенитетам и экологическому балансу. Этот поворотный момент обнажил траекторию современного капитализма: стремительный рост, основанный на максимальном накоплении, нормализованная хищническая эксплуатация и легитимизация всемирного грабежа.

Возвращение Дональда Трампа в Белый дом знаменует собой не столько разрыв с прежней политикой, сколько её жёсткую конкретизацию. Там, где «зелёный курс» — уже хрупкий, противоречивый и во многом подчинённый интересам капитала — пытался совместить экономический рост, энергетический переход и экологизацию экономики, Трамп-II осуществляет явный сдвиг в сторону «коричневого курса»[1]: повсеместное сжигание топлива, неограниченный экстрактивизм и открытое хищничество становятся основными принципами его внутренней и внешней политики, полностью лишённой каких-либо признаков устойчивости. Символичный лозунг республиканской правой «Drill, baby, drill» («Бури, детка, бури»), возрождённый американским президентом1, вкратце отражает эту тенденцию: бурить, снова и снова, до последней капли нефти, до последнего грамма руды, до последних некоммерциализированных пространств.

За демонстративным отказом от экологических нормативов и исчезновением самого понятия «климат» из президентского дискурса просматривается последовательная политико-экономическая стратегия, программную трактовку которой даёт новая «Стратегия национальной безопасности», опубликованная в декабре 2025 года. В её рамках энергия и природные ресурсы открыто провозглашаются орудиями власти в условиях обострившегося геополитического соперничества, перестройки международных силовых балансов и утверждения сфер влияния — где конечной стратегической целью является сдерживание Китая.

С этой точки зрения климатический негативизм администрации Трампа нельзя объяснить ни идеологическим ослеплением, ни простой провокацией. Он вписывается в структурированный проект — проект открыто декларируемого экспансивного экстрактивизма, который тесно связывает внутреннюю политику и проецирование силы, принудительную дипломатию и обеспечение (а то и милитаризацию) стратегических поставок, неоколониальную логику и экологическое хищничество.

Игнорирование климатической проблематики — это не упущение, а само условие обновлённого территориального империализма. В его рамках государство не ограничивается регулированием потоков капитала и торговли, а напрямую вмешивается, чтобы перерисовать границы своей гегемонии и возродить — в современных формах — присущие экстрактивизму примитивные механизмы накопления (Madriz 2025).

«Бури, детка, бури»: экстрактивизм как режим власти

В январе 2025 года Дональд Трамп вступил в свой второй президентский срок, объявив о введении национального режима энергетической чрезвычайной ситуации. Эта мера — больше, чем просто символический жест: она положила начало масштабной кампании, сочетающей демонтаж экологических нормативов и стремительное наращивание добычи ископаемого топлива. Морское бурение, разработка нетрадиционных углеводородов, увеличение количества терминалов по экспорту сжиженного природного газа: весь энергетический аппарат переориентируется на единую цель – энергетическое доминирование Соединенных Штатов.

Данная стратегия сознательно противопоставляется «Новому зелёному курсу» администрации Байдена — не столько в материальном плане (ведь в годы правления демократов было выдано рекордное количество разрешений на добычу), сколько в политическом и риторическом. Если демократы пытались прикрыть экстрактивизм фасадом экологической трансформации, то Трамп лишает его любых оправданий. Его обещание прямолинейно и откровенно: снизить цены на энергоносители для населения и предприятий; восстановить рентабельность ископаемого топливного сектора; вновь утвердить энергию как ключевой инструмент геополитического влияния.

Однако режим энергетической чрезвычайной ситуации не сводится лишь к возрождению роли углеводородов. Он является частью двустороннего, взаимодополняющего движения: с одной стороны, безудержное наращивание добычи ископаемого топлива («бури, детка, бури») — за счёт удвоения экспорта природного газа и одновременного отказа от политики поддержки электромобилей и морской ветроэнергетики; с другой стороны, агрессивное обеспечение доступа к критически важным минералам — литию, кобальту, никелю, меди, редкоземельным элементам, которые необходимы для технологий энергетического перехода, цифровой индустрии и военно-промышленного комплекса. Цель очевидна: снизить зависимость США и опередить Китай в контроле над стратегическими цепочками поставок.

Фактически, такой подход сочетает в себе как преемственность, так и разрыв с эпохой Байдена. Преемственность заключается в том, что масштабные инвестиции в возобновляемые источники энергии уже опирались на интенсификацию добычи полезных ископаемых и расширение границ извлечения ресурсов. Разрыв же состоит в том, что Трамп открыто демонстрирует полный отказ от природоохранных задач, которые рассматриваются отныне не как ограничения, которыми нужно управлять, а как препятствия, которые нужно устранить. Сделав экологию внутренним врагом, он таким образом утверждает себя в качестве символа «экстрактивного популизма», основанного на эксплуатации социальных разочарований и дискредитации идеи энергетического перехода, которую представляют в качестве элитарной и ответственной за рост стоимости жизни2.

Впрочем, данная идеологическая структура — не просто вопрос внутренней политической стратегии. В большей степени, чем при администрации Байдена, она является частью проекта власти с экспансионистскими целями. Как отмечает Теа Риофранкос (Riofrancos 2025), экстрактивизм — это не просто набор отраслевых операций, а политико-экономический режим, основанный на неравном обмене, иерархизации территорий, масштабном перенесении социальных и экологических издержек на другие субъекты. Трамп‑II служит показательным примером такой модели: энергетический переход не отвергается полностью, но переосмысливается как инструмент доминирования, подчинённый императивам силы и лишённый экологических амбиций. Таким образом, экстрактивизм при Трампе принимает форму бесстыдного империализма, сочетающего принудительное обеспечение безопасности ресурсов, расширение зон влияния и экологическое хищничество.

Сегодня эта динамика усиливается благодаря развитию искусственного интеллекта и цифровой инфраструктуры, чьи энергетические потребности стремительно растут. Центры обработки данных, сети и военно-промышленный комплекс превращают технологии —которые долгое время преподносились как решение проблем — в бездонную энергетическую яму, которую необходимо как можно скорее заполнить. В этом контексте массовая поддержка Трампа со стороны гигантов Кремниевой долины неслучайна: гарантированный доступ к дешёвой энергии и критически важным минералам, а также дерегуляция отрасли становятся условиями технологической и геополитической гегемонии США за счёт углубления глобальной асимметрии.

Бесстыдный экстрактивный империализм: экономическое принуждение, неравные соглашения и агрессивное обеспечение доступа к ресурсам.

Эксплуататорская политика Трампа, далёкая от того, чтобы ограничиваться Соединёнными Штатами, стремится расширить и навязать свою хищническую логику на региональном и глобальном уровнях. Любые двусторонние отношения — дипломатические, финансовые или связанные с безопасностью — принимают форму агрессивной сделки, обусловленной доступом к природным ресурсам. Карательные пошлины, экономические санкции, асимметричные соглашения и шантаж посредством помощи — весь этот арсенал, используемый администрацией Трампа, является частью подлинной политической экономии принуждения, в которой власть и хищничество сливаются воедино, чтобы перекроить глобальный баланс сил.

Соглашения, заключённые с Пакистаном, Украиной, Аргентиной, Камбоджей и Малайзией, в полной мере демонстрируют эту логику3. Все они следуют схожей схеме: под видом «стратегических партнёрств» или программ макроэкономической стабилизации (таких как финансовая помощь, предоставленная Аргентине при Милее) они организуют прямой захват ресурсов — критически важных минералов, углеводородов, редкоземельных элементов. При этом страны-поставщики ограничиваются подчинёнными позициями в глобальных цепочках создания стоимости. Обещанные инвестиции остаются условными и почти исключительно сосредоточены на инфраструктуре добычи и экспорта, редко — на местной индустриализации, тем самым укрепляя долгосрочный структурный контроль над территориями и их ресурсами (Madriz 2025; Public Citizen 2025).

Речь идёт не о партнёрствах, основанных на развитии или распределении выгод, а о полноценной системе доминирования — через неравноправные соглашения, которые блокируют любое развитие промышленной переработки, любые амбициозные попытки увеличить долю местного производства и любую реальную самостоятельность в распоряжении собственными ресурсами4. В этих конкретных случаях власть осуществляется уже не через прямую территориальную оккупацию, а через контроль над потоками — будь то полезные ископаемые, капитал, технологии или валюта. Во многих отношениях современный империализм больше не нуждается в военных вторжениях: ему достаточно контролировать доступ к рынкам, финансированию и стратегической инфраструктуре (Ibid.).

С точки зрения Трампа, сами по себе конфликты становятся одновременно поводом и рычагом для наращивания экстрактивной деятельности. В Украине американская военная и финансовая помощь прямо увязана с предоставлением Соединённым Штатам преференциального доступа к стратегическим ресурсам страны. Обещанная реконструкция нацелена не на развитие, а на выстраивание подконтрольной экстрактивной модели — с встраиванием украинской экономики в американские цепочки создания стоимости на условиях долговременной зависимости (Ibid.). Как резюмирует Мадрис: «Для администрации Трампа солидарность с Киевом есть не что иное, как коммерческая возможность, оцениваемая сквозь призму контроля над природными ресурсами» (Madriz 2025).

Аналогичным образом в Демократической Республике Конго миротворческая дипломатия и инициативы по стабилизации региона служат прикрытием для обеспечения доступа к сырью. Официальные заявления о совершенствовании системы управления или защите гражданского населения сосуществуют с куда более жёсткой реальностью: хроническая нестабильность превращается в функциональное условие для дешёвого доступа к стратегическим ресурсам. По мнению многих критически настроенных аналитиков, суть этой логики заключается не столько в установлении мира, сколько в расширении контроля над территориями под предлогом обеспечения стабильности. Стабилизация перестаёт быть самоцелью — она становится инструментом: умиротворять, чтобы добывать; обеспечивать безопасность, чтобы накапливать (Madriz 2025; Oakland Institute 2025).

Военная интервенция в Венесуэле в январе 2026 года знаменует собой очередной виток эскалации. Под предлогом борьбы с наркоторговлей она демонстрирует стремление США взять под контроль крупнейшие энергетические ресурсы континента, одновременно нейтрализовав любое незападное влияние в регионе. В более широком смысле эта операция вписывается в возрождение, в современных формах, доктрины Монро, призванной закрепить американскую гегемонию в Западном полушарии (Delcourt 2025). Апеллирование к соображениям безопасности здесь выступает в роли легитимирующего нарратива, маскирующего авторитарное переформатирование регионального баланса сил и усиление подчинённости Венесуэлы стратегическим приоритетам Вашингтона. Одновременно это служит предупреждением для других стран региона: любые попытки обрести стратегическую самостоятельность чреваты новыми формами принуждения.

Гренландия и морское дно: новые рубежи трамповского экстрактивного империализма

Интересы Трампа в отношении Гренландии полностью вписываются в эту логику гегемонистического доминирования. За явным оспариванием датского суверенитета просматривается чёткая стратегия: обеспечить безопасный доступ к природным ресурсам острова и укрепить геополитический контроль над территорией, которая приобрела стратегическое значение из‑за климатических изменений и постепенного открытия арктических маршрутов. Гренландия предстаёт как новая граница имперского экстрактивизма, прежде всего как территория‑ресурс и потенциальная военная база. Подобно другим богатым сырьём регионам, она включается в глобальную карту хищнической эксплуатации, где суверенитет становится условным, подчинённым интересам американской мощи — вопреки экологическому балансу и правам местных сообществ.

Однако экстрактивная экспансия США уже не ограничивается континентами: она распространяется на океанские пространства. В апреле 2025 года Дональд Трамп своим декретом распорядился ускорить выдачу разрешений на разведку и добычу в территориальных и международных водах, открыто бросив вызов Международному органу по морскому дну при ООН. Глубоководные полиметаллические конкреции, богатые марганцем, никелем, кобальтом и медью, стоимость которых в течение десяти лет оценивается в 300 миллиардов долларов, предстают, таким образом, в качестве новых трофеев империализма, стремящегося к освоению нетронутых территорий. Цель — укрепить доминирующее положение США и сдержать продвижение Китая в этой добывающей отрасли (Madriz 2025).

Эта стремительная экспансия ярко демонстрирует глубоко экоцидный характер «коричневого курса»: одни из самых хрупких и малоизученных экосистем планеты отдаются на откуп промышленной эксплуатации с потенциально необратимыми последствиями. Стратегическое соперничество становится окончательным оправданием такой политики — быть «впереди» любой ценой, даже ценой уничтожения последних общих благ человечества.

Современный капитализм без прикрас

В нынешних условиях перестройки международного баланса сил Трамп‑II, однако, не является ни аномалией, ни временным отклонением: он скорее олицетворяет собой продвинутую фазу современного капитализма — тот самый «капитализм конечности» (« capitalisme de la finitude »), о котором пишет Арно Орэн (Orain 2025; 2026), — когда осознание планетарных пределов уже не сдерживает процесс накопления, а, напротив, радикализирует его самые разрушительные формы. Экологический кризис перестаёт быть ограничивающим фактором: он превращается в катализатор гонки за ресурсами.

В мире, который воспринимается как ограниченный — где запасов энергии, полезных ископаемых, земли и воды не хватает на всех, — распределение ресурсов уже нельзя доверить рыночному механизму. Оно становится предметом политического и стратегического контроля, предполагающего принуждение, дипломатическое давление или прямое хищническое присвоение. Как отмечает Орэн, такой капитализм теперь функционирует по принципу «имперских силосов»: каждый блок жёстко блокирует свои жизненно важные потоки в ущерб сотрудничеству, международному праву и многостороннему подходу.

Экстрактивистская политика Трампа‑II, в рамках которой происходит практически полное слияние империализма и интересов капитала, полностью соответствует этой логике. Экологические ограничения больше не требуется обходить или маскировать: они служат обоснованием для ускорения добычи ресурсов, обострения территориальных конфликтов и милитаризации обеспечения поставок. Там, где «Зелёный пакт» ещё пытался смягчить эту динамику, «Коричневый пакт» открыто принимает всю её жестокость.

Трамп не обещает преобразований — он обещает брать. Столкнувшись с истощением ресурсов, замедлением экономического роста и нарастанием геополитических и технологических противоречий, капитал больше не нуждается в экологическом фасаде. Он отказывается от риторики устойчивого развития и возводит хищничество в ранг основополагающего принципа власти, задающего тон экономическим, геополитическим и военным стратегиям эпохи Трампа‑II.

Противостоять логике всеобщего грабежа

Эта нормализация хищнической экстрактивной практики, несомненно, знаменует собой серьёзный перелом. Возводя присвоение ресурсов, в том числе углеводородов, в ранг императива национальной безопасности, политика Трампа не ограничивается разрывом с климатическими обязательствами: она лишает легитимности любые меры социально-экологического регулирования. Теперь преобладают только геополитические интересы, оправдывающие усиление давления на периферийные страны и открытие новых фронтов добычи в особенно уязвимых районах, таких как океаны, с риском усугубления экологического кризиса.

И эта динамика, которая выходит далеко за пределы Соединенных Штатов, глубоко подрывает международные нормы, усиливая конкуренцию между территориями и повышая социальное, а также экологическое давление в глобальном масштабе. Доступ к ресурсам перестаёт быть вопросом коллективного регулирования; он становится динамикой власти, которую необходимо обеспечить. Европа не остаётся в стороне от этих процессов. Не направлены ли недавние нападки правых и ультраправых сил на принцип должной осмотрительности[2] как раз на ослабление социальных и экологических стандартов, способных ограничить экстрактивную деятельность европейских компаний?

В этих условиях рассеивается иллюзия устойчивого «зелёного капитализма». Доминирующая модель перехода не порывает с экстрактивизмом: она расширяет его границы и перекладывает издержки на наиболее уязвимые территории. «Коричневый пакт» становится логическим завершением этого процесса: по мере ужесточения системных противоречий риторика устойчивости уступает место безудержной хищнической практике.

Сегодня перед нами стоит масштабная задача, и по своей сути она носит политический характер. Речь идет о восстановлении коллективного контроля над ресурсами, установлении жёсткого регулирования и построении альтернатив, основанных на социальной справедливости, суверенитете народов и сохранении экосистем. В условиях капитализма, который одновременно является хищническим и экоцидным, только объединение усилий — как местных, так и международных — может остановить эту траекторию широкомасштабного разрушения.

Примечания

1 Появившийся в рядах республиканцев в 2008 году, этот лозунг был временно отложен после крупной экологической катастрофы, вызванной взрывом нефтяной платформы «Deepwater Horizon» в Мексиканском заливе в апреле 2010 года.

2 Термин «экстрактивный популизм» обозначает политические стратегии, которые легитимизируют интенсивную эксплуатацию природных ресурсов с помощью популистской риторики, противопоставляющей «народ» элитам, экспертам и экологическим инициативам. В рамках таких стратегий добыча ресурсов преподносится как инструмент процветания, благополучия или национальной безопасности, в то время как меры экологического и социального регулирования обходятся стороной, ослабляются или демонтируются — при необходимости с применением принудительных механизмов и путём выделения внутренних или внешних врагов. См. статью «Extractive Populism» на сайте Европейского центра исследований популизма: https://www.populismstudies.org/Vocabulary/extractive-populism/

3 С обзором полного перечня подобных соглашений, подписанных администрацией Трампа в 2025 году, можно ознакомиться в работах Public Citizen (2025), McGowan и Ferragamo (2025), Madriz (2025) и Wheeler, Babbitt и Rindfuss (2025).

4 Детальный анализ соглашений, заключённых с Малайзией, представлен в публикации Public Citizen (2025).

Библиография

Delcourt Laurent (2025), « Retour de la politique du gros bâton et doctrine Monroe 2.0 », in Démocratie, avril.

Madriz Johan (2025), « Trump y la lógica del despojo : petróleo, minerales y geopolítica imperial », Izquierda Web, 3 octobre.

McGowan Abi et Ferragamo Mariel (2025), « Behind Trump’s Peace Efforts: A Strategic Focus on Critical Minerals », Council on Foreign Relations, 15 décembre.

Oakland Institute (2025), Shafted. The scramble for critical minerals in RDC,  https://www.oaklandinstitute.org/sites/default/files/2025-10/shafted-scramble-for-critical-minerals-drc.pdf

Orain Arnaud (2025), Le monde confisqué : Essai sur le capitalisme de la finitude (XVIe-XXIe siècle), Paris, Flammarion.

Orain Arnaud (2026), « Le néocolonialisme des Etats-Unis est un aveu de faiblesse », Le Monde, 15 janvier.

President of the United States (2025), National Security Strategy, novembre, https://www.whitehouse.gov/wp-content/uploads/2025/12/2025-National-Security-Strategy.pdf

Public Citizen (2025), Trump’s U.S.-Malaysia Deal: Cementing Extractivist Colonialism, décembre.

Riofrancos Thea (2025), Extraction: The Frontiers of Green Capitalism, W.W. Norton & Company. Wheeler Andrew, Babbitt Paul et Rindfuss Peter (2025), « Trump Administration Accelerates Critical Minerals Strategy with $10 + Billion in New Deals», Holland & Hart, 11 novembre, https://www.hollandhart.com/trump-administration-accelerates-critical-minerals-strategy-with-10-billion-in-new-deals

————–

ПЕРЕВОД: Rebel Dasein


[1] В оригинале употребляются французские словосочетания « pacte vert » и « pacte brun » (т.е., буквально, «зелёный пакт / соглашение» и «коричневый пакт / соглашение». Первое из данных понятий отсылает к программе так называемого «Зелёного нового курса» (англ. Green New Deal), предусматривающей политические, экономические и юридические меры по противодействию ожидающемуся изменению климата. Название программы, в свою очередь, содержит отсылку к политике «Нового курса» Франклина Делано Рузвельта, объявленной в ответ на Великую депрессию в США. Здесь и далее — примечания переводчика.

[2] Принцип «должной осмотрительности», или «обязанность проявлять должную осмотрительность» (le devoir de vigilance) — ключевой юридический термин, употребляемый во французском Законе от 27 марта 2017 г. об обязанности материнских компаний и компаний-заказчиков проявлять бдительность (Loi n°2017-399 relative au devoir de vigilance des sociétés mères et des entreprises donneuses d’ordre). Данный закон стал первым в мире нормативным актом, обязывающим крупные компании (с количеством сотрудников более 5000 во Франции или более 10 000 по всему миру, включая дочерние предприятия) нести юридическую ответственность за соблюдение прав человека и экологических стандартов по всей цепочке поставок.